Я поворачиваю взгляд направо - там подымается гигантский бетонированный куб, спрятавшийся между старыми домами, но выглядывающий наружу углом, - форпост торговой империи «Корте Инглес». Это тоже целый квартал города - и отдельный пласт его культуры. Здесь Испания вливается в современную Европу - именно коммерция, а не культура соединяет мир воедино. «В центре Мадрида самая дорогая в Испании земля, - меланхолически продолжает Хуан, - а в монастыре до сих пор собственные огороды. Там монахини картошку выращивают. Каждая картофелина, наверное, в тысячу песет обходится». Описав круг по просторным площадям, мимо дворцов, церквей и Сената, мы возвращаемся в старый центр города.

В открытом кафе неподалеку от Оперы мне представляют Луиса, сангвинического мужчину средних лет, излучающего дружелюбие и, несмотря на жару, облаченного в куртку. Поцеловавшись - мне начинает казаться, что здесь целуются даже при покупке билета на автобус,- мы начинаем спокойную беседу, глядя, как мимо нас движется ровный и все усиливающийся поток людей. Мадрид приходит в движение. И у этого движения есть имя - «мовида». Воздух становится влажен - приближается полночь. Исабель просит прощения за то, что ей нужно покинуть нашу компанию. «Омбре!» (Да куда же ты!) - кричит Хуан, но выясняется, что моей подруге через четыре часа уже надо быть на работе. Мы провожаем Исабель к станции метро, потом сворачиваем на Гран-Виа. Хуан с женой тоже покидают нас, дальше мы движемся с Луисом вдвоем. От улицы Сан-Херонимо на юг идет переулок Эчегарай - названный так в честь испанского писателя начала века, лауреата Нобелевской премии, ныне, увы, давно забытого. «Стоп!» - говорит вдруг Луис и, ухватив меня за предплечье, втаскивает в какую-то не слишком приметную дверь. Я успеваю прочитать зеленую вывеску: «Ла Вененсиа». Старое, облагороженное временем дерево стойки и столов. За спиной бармена - высокая стена, уставленная сотней покрытых пылью бутылок хереса - от начала века до наших дней, с выгоревшими этикетками. Чуть дальше - огромные дубовые бочки.

Луис заказывает херес и тапас - на тарелочке вокруг оливок разложены кусочки вяленого мяса двух сортов. «Знаешь, что это?» - показывает он на них. «Копченое мясо». -«Попробуй!» Я беру один кусочек. Вкус похож на что угодно, но уж точно не на мясо. «Это вяленая икра! - Луис торжествует. - Ее несколько месяцев вывяливают на воздухе!» Вкус оливок тоже поразительный - какие-то совсем другие, не знакомые по консервам плоды. «Это самый мой любимый бар в Мадриде», кричит мне на ухо Луис. «А почему вы говорите "бар"?» - «Сейчас все так говорят. Как это назвать иначе? Таберна?» Луис на мгновение задумался. «Можно таберна. – Тут он оживляется. - Слово-то мы взяли новое, зато сами таберны старые остались! Таких мест больше в Европе нет нигде. В Португалии только, да еще на севере Марокко».

Я озираю потолок бара - да, ремонта здесь не было полвека. И надеюсь, не будет. Ветхость превращается в стиль и благородство, если дать ей отстояться, - когда это поймут у нас на обожающем перестройки севере? Выпив херес и съев тапас, мы выплываем на улицу, где нас тут же подхватывает стремнина праздничного людского перемещения. «Этот район, отсюда вокруг Уэртас, принято называть кварталом литераторов», - говорит Луис. «Писатели живут?» - догадываюсь я. «Жили! - смеется тот. - Лично я обитаю на улице Сеговия». Он машет рукой куда-то вдаль. Мы делаем несколько сложных зигзагов по перекрещивающимся улицам и выходим к обставленному лесами невзрачному дому. «Видишь?» На уровне второго этажа я замечаю барельеф со знакомым лицом. «Здесь жил Сервантес. А на соседней улице умер». - «Как? - восхищаюсь я. - То есть все его войны, потеря руки, алжирский плен - вместились между двух улиц?» - «Еще в тюрьме сидел, - кивая, добавляет Луис, - за растрату казенных денег. Пять лет. Там, кстати, и начал писать "Дон-Кихота". Сейчас ученые говорят, конечно, что его оболгали». Луис с улыбкой смотрит на барельеф. «Главное - роман хороший».